14 >

лыжам и улыбке той девушки, которой прежде  была  я,  снимок  не  создавал
впечатления безоблачной дружбы.
   - Она здесь как будто сердится на меня...
   Сестра Раймонда повернула  к  себе  фотографию,  поглядела  и  согласно
покивала:
   - Не без причины, как видно.  Вы,  знаете  ли,  были  мастерица  делать
глупости.
   - Откуда вы это взяли?
   - Из газет.
   - Ах так! О пожаре на мысе Кадэ сообщали июльские газеты. Доктор Дулен,
сохранивший те номера, в которых рассказывалось обо мне и  о  той,  другой
девушке, пока не хотел их мне показывать.
   Та, другая девушка тоже имелась в моей коллекции. Все они были  там,  в
коробке: большие и маленькие,  привлекательные  и  не  слишком,  -  и  все
совершенно незнакомые, с застывшей улыбкой, от которой мне уже становилось
тошно.
   - На сегодня хватит, насмотрелась.
   - Хотите, я вам что-нибудь почитаю?
   - Да. Письма отца.
   От него их было три, и еще  добрая  сотня  -  от  неведомых  родичей  и
друзей. Пожелания  скорейшего  выздоровления.  Мы-де  живем  в  постоянной
тревоге за тебя. Мне, дескать, жизнь не в  жизнь.  Рвусь  к  тебе,  мечтаю
обнять. Дорогая Ми! Мики моя! Любимая моя  Ми!  Радость  моя!  Бедная  моя
деточка!
   Письма отца  были  ласковые,  тревожные,  сдержанные  -  признаться,  я
ожидала чего-то большего. Двое юношей написали мне  по-итальянски.  Третий
же, подписавшийся "Франсуа", заявлял, что я принадлежу ему навеки,  что  с
ним я забуду весь этот ад.
   А Жанна Мюрно прислала мне только записку, за два дня до  того,  как  с
меня сняли маску. Записку мне отдали потом, вместе с письмами  от  других.
Вероятно, она была приложена к коробке с засахаренными  фруктами,  либо  к
шелковому белью, либо к часикам, которые я носила  на  руке.  В  ней  было
написано: "Моя Ми, светик  мой,  птенчик  ты  мой,  клянусь  тебе,  ты  не
одинока. Не тревожься. Не горюй. Целую. Жанна".
   Это-то мне не нужно было читать вслух. Это я знала наизусть.
   С меня сняли шины и повязки, которые сковывали мне руки. Надели на  них
белые нитяные перчатки, мягкие и легкие, не дав  мне  даже  посмотреть  на
свои пальцы.
   - Я всегда должна буду носить такие перчатки?
   - Самое главное, что руки смогут вам служить. Кости не повреждены, боли
в суставах вы будете ощущать только несколько дней. Часовщиком  вы  теперь
навряд ли сумеете работать, но в повседневной жизни не  будете  испытывать
особых неудобств. На худой конец перестанете играть в теннис.
   Говорил со мной не доктор Динн, а один из тех двоих врачей, которых  он

Следующая

14 >