26 >

   - Куда ты везешь меня?
   - К доктору Дулену. Он уже звонил ни свет ни заря. Надоел.
   Она покосилась на меня, улыбнулась и сказала:
   - Ну что, мой цыпленочек, загрустил?
   - Мне не хочется быть той Ми, какую ты описываешь.  Я  не  понимаю.  Не
могу объяснить, откуда я это знаю, но я не такая. Неужели я могла до такой
степени перемениться?
   - Да, - ответила Жанна, - ты очень переменилась.
   Целых три дня я занималась чтением  старых  писем,  разбирая  чемоданы,
привезенные Жанной с мыса Кадэ.
   Я пыталась проследить течение  своей  жизни  день  за  днем,  и  Жанна,
которая не отходила от меня ни на шаг, подчас становилась  в  тупик  перед
моими открытиями. Так, она не могла объяснить происхождение найденной мною
мужской  рубашки,  маленького  револьвера   с   перламутровой   рукояткой,
заряженного. - Жанна его никогда не видела - или чьих-то писем - авторы их
были ей неизвестны.
   Мало-помалу, несмотря на остававшиеся пробелы, я восстанавливала  перед
собой свой внутренний облик, и он явно не совпадал с моим нынешним.  Я  не
была так глупа, так тщеславна, так жестока, как прежняя Мишель. Мне ничуть
не хотелось ни напиваться, ни  бить  по  щекам  неугодившую  прислугу,  ни
плясать на крыше автомобиля, ни бросаться в объятия шведского  бегуна  или
первого встречного юнца, у которого красивые глаза и нежные губы. Все  это
могло казаться мне необъяснимым после пережитой мною катастрофы, но  самым
поразительным было не это. Особенно невероятной казалась мне  прежняя  моя
душевная черствость: узнав о смерти крестной Мидоля,  я  в  тот  же  вечер
отправилась кутить и даже не поехала на похороны.
   - В этом была ты вся, - повторяла  Жанна.  -  Да  притом  никто  же  не
говорит, что у тебя  не  было  сердца.  Я  хорошо  тебя  знала.  Ты  могла
чувствовать себя очень несчастной. Это выражалось  в  приступах  вздорного
гнева, а в последние два года - чаще  всего  в  непреодолимой  потребности
ложиться в постель с кем попало. В глубине души ты, наверное, думала,  что
все кругом - сплошной  обман.  Когда  нам  тринадцать  лет,  это  называют
разными красивыми  словами:  жажда  нежности,  сиротская  доля,  тоска  по
материнскому  теплу.  А  когда  нам  восемнадцать,  вместо  красивых  слов
употребляют отвратительные медицинские термины.
   - Что же я такого ужасного сделала?
   - Это было не ужасно. Это было наивно.
   - Никогда-то ты прямо не  ответишь  на  мой  вопрос!  Заставляешь  меня
предполагать Бог  знает  что,  и  я  поневоле  воображаю  всякие  гадости!

Следующая

26 >