Себастьен Жапризо. Ловушка для Золушки - КАЖЕТСЯ, УБИЛА
37 >
его рассказе кажется мне ложью. Под конец он стал после каждой фразы повторять: "Уверяю тебя!" А у меня в груди вместо сердца был ком льда. Когда я вдруг вспомнила Жанну, мне захотелось закрыть лицо руками и положить голову на скатерть, чтобы уснуть, а может, разрыдаться. Уж она-то нашла бы меня, натянула бы мне на голову берет и увела бы далеко-далеко от этого мерзкого глухого голоса, от звона посуды, от дыма, который ест мне глаза. - Уйдем отсюда. - Погоди секундочку. Смотри не убегай! Мне нужно позвонить в контору. Если бы не охватившее меня оцепенение - а может, отвращение, - я бы сбежала. Вместо этого я закурила сигарету-эту марку я терпеть не могла - и тут же погасила ее в своей тарелке. Я сказала себе, что, будь эта история рассказана иначе, она, возможно, не показалась бы мне такой противной и я бы себя в ней узнала. С внешней стороны здесь все сплошная неправда. Но кто, кроме меня, мог знать, что таилось в душе той шалой девчонки? Когда память ко мне вернется, я вспомню, вероятно, эти же факты, да только расскажу о них по-другому. - Пойдем, - сказал он. - Ты просто с ног валишься. Не могу же я тебя такой бросить. Он опять взял меня под руку. Распахнул передо мной стеклянную дверь. Набережные заливало солнцем. Я снова сидела в машине. Мы неслись по каким-то улицам, спускавшимся под гору. - Куда мы едем? - Ко мне домой. Послушай, Мики, я сознаю, что про все это я рассказал тебе очень плохо, мне хочется, чтобы ты это знала. Разговор мы продолжим попозже, когда ты немного поспишь. Я понимаю, от всех этих бесконечных передряг и переживаний ты не в своей тарелке. Не спеши думать обо мне плохо. Ведя машину, он положил - точно так же, как Жанна, - свободную руку мне на колено. - Потрясающе, что я снова с тобой, - сказал он. Когда я проснулась, уже наступили сумерки. Никогда еще у меня так не болела голова, разве что в первые дни пребывания в клинике. Франсуа тряс меня за плечо. - Я сварил тебе кофе. Сейчас принесу. Я находилась в комнате с задернутыми шторами, обставленной разнокалиберной мебелью. Кровать, на которой я лежала в юбке и пуловере, укрытая до пояса пледом, оказалась диваном-кроватью, и я тут же вспомнила, как Франсуа его расставлял. На низеньком столике на уровне моих глаз я увидела свою фотографию в серебряной оправе - вернее, фотографию той, какою я была "прежде". У кресла напротив кровати валялись на ковре