8 >

Чем меньше вы будете получать их теперь, тем лучше.
   Он улыбнулся, медленно протянул руки, осторожно, без нажима притронулся
к моему плечу:
   - Не терзайтесь, мумия. Все  образуется.  Через  некоторое  время  ваши
воспоминания вернутся к вам, одно за другим,  потихонечку,  чтобы  вам  не
было бо-бо. Есть много видов амнезии, почти столько  же,  сколько  больных
ею. А у вас очень, очень симпатичная амнезия. Ретроградная, частичная, без
потери речи, без малейшего заикания, но при этом с таким широким и  мощным
кругом  действия,  что  теперь  этот  зияющий  провал   непременно   будет
зарастать. И  останется  от  него  только  вот  этакая,  совсем  махонькая
щелочка.
   Он показал пальцами, какая, сблизив большой с указательным.
   Улыбаясь, он медленно встал -  специально  так  медленно,  чтобы  я  не
слишком напрягала глаза.
   - Будьте умницей, мумия.
   Наступило время, когда я стала настолько "умницей", что меня  перестали
глушить трижды в день пилюлями снотворного - мне их давали в бульоне.  Это
было в конце сентября, месяца три спустя после того ужасного, что со  мной
произошло. Я могла притворяться спящей, а моя память -  вдоволь  биться  о
прутья моей клетки.
   Где-то были  залитые  солнцем  улицы,  пальмы  у  моря,  школа,  класс,
учительница с гладко причесанными волосами, красный  шерстяной  купальник,
озаренные огнями  иллюминации  ночи,  военный  оркестр,  плитка  шоколада,
которую протягивает американский солдат, дальше - провал.
   Затем вспышка ослепительного белого света, руки сиделки,  лицо  доктора
Дулена.
   Временами я очень ясно, с гнетущей и  пугающей  ясностью  видела  перед
собою толстые руки мясника, с  топорными  как  будто,  а  все  же  ловкими
пальцами, одутловатое мужское лицо, бритую голову. То  были  руки  и  лицо
доктора Шавера, которые я видела между двумя погружениями в забытье, между
двумя коматозными состояниями. Воспоминание о  Шавере  относилось,  должно
быть, к июлю, когда он вернул  меня  в  этот  мир  -  белый,  равнодушный,
непонятный.
   Умостив больной затылок на подушке, закрыв глаза, я подсчитывала в уме.
Подсчеты эти  складывались  передо  мною  как  на  грифельной  доске.  Мне
двадцать лет. Американские солдаты, по словам  доктора  Дулена,  раздавали
шоколад детям то ли в 1944, то ли в 1945 году. Предел  моей  памяти-первые
пять-шесть лет жизни. Пятнадцать лет как резинкой стерло.
   Я привязалась к именам собственным, потому что они  ничего  во  мне  не
вызывали, никак не были связаны с той новой жизнью, какою меня  заставляли

Следующая

8 >