10 >

большинство моих сослуживцев, завершив бурные сборы, отправились в отпуск,
мне исполнилось двадцать шесть лет.  Я  просидела  весь  день  дома  одна,
убрала квартиру. Я чувствовала себя старой, бесповоротно старой,  вышедшей
в тираж, скучной, полуслепой и глупой. И безумно  завистливой.  Если  даже
считать, что не веришь в Бога, наверное, такая зависть-грех.
   Вчера вечером тоже было не лучше. Предстоял этот бесконечный  праздник,
когда не знаешь, на что убить время, и к тому же - это главное, - пока  он
наступит, я буду слышать, как в соседних кабинетах  все  строят  различные
планы, а слышать я буду отчасти  потому,  что  они  громко  разговаривают,
отчасти потому, что я - паршивая мазохистка и вечно подслушиваю.
   У всех всегда есть какие-то планы. А я вот ничего не  умею  подготовить
заранее, звоню в последний момент, и в девяти случаях из десяти никто  мне
не отвечает, а если кто и ответит, то у него уже что-то намечено. А бывает
и хуже: однажды я пригласила к себе на обед  журналистку,  которая  иногда
оказывает мне услуги  по  работе,  с  ее  любовником,  довольно  известным
актером,  и,  чтобы  не  выглядеть  полной  дурой,  художника  из   нашего
агентства.  Договорились  мы  за  две  недели,  я  записала  это  на  всех
четырнадцати предшествующих страничках  своего  календарика  и  все  равно
начисто забыла, а когда гости пришли - Привет, как поживаете? - у  меня  в
доме не оказалось ничего, кроме простокваши и джема. Мы  пошли  ужинать  в
китайский ресторанчик, и я с трудом вымолила - вот был цирк! -  чтобы  мне
разрешили заплатить по счету.
   Почему я такая, не знаю. Может, оттого, что из моих двадцати шести  лет
восемнадцать мне надо было ходить строем в паре за остальными. А планы  на
каникулы или даже на воскресенье составляли за меня другие,  и  планы  эти
всегда были одинаковы: вместе с теми, у кого, как и  у  меня,  за  оградой
приюта не было ни одной родной души  на  свете,  я  красила  нашу  часовню
(кстати, я обожала красить), томилась с мячом под мышкой в пустом школьном
дворе, а иногда меня возили в Рубе, где у Матушки,  нашей  настоятельницы,
был брат аптекарь. Там я несколько дней сидела за кассой, и  перед  каждой
едой мне давали какое-то укрепляющее средство в  ампулах,  затем  за  мной
приезжала Матушка и увозила обратно в приют.
   Когда мне было шестнадцать лет, во время одной из таких поездок в  Рубе
я что-то сделала или сказала, что огорчило ее, - не помню уже, в чем  было
дело, какой-то пустяк, а так как поезд, которым мы  собирались  вернуться,

Следующая

10 >