18 >

   Когда я вернулась в комнату уже одетая,  причесанная,  подмазанная,  но
босая, он сидел на диване и разговаривал по телефону с Анитой.  Он  сказал
ей, что мы скоро приедем. Разговаривая, он разглядывал мой костюм. Я  села
на ручку кресла и стала надевать белые туфли, глядя ему прямо в  глаза.  Я
не прочла в них ничего, кроме озабоченности.
   Он разговаривал с Анитой, я  знала,  что  это  она,  он  говорил:  "Да,
Анита", "Нет, Анита", - теперь я  уж  и  не  помню  точно,  что  он  -  ей
рассказывал.  Кажется  -  что  я  совсем  не  изменилась,  да,  совсем  не
изменилась, что я довольно высокая, да, худенькая,  да,  красивая,  да,  и
загорелая, у меня светлые волосы, да, очень светлые, - одним словом, все в
этом роде, какие-то милые слова, которые и звучать должны  были  мило,  но
его голос искажал их смысл. Он до сих пор стоит у меня в ушах:  монотонный
голос прилежного  судебного  исполнителя.  Каравей  отвечал  Аните  на  ее
вопросы, он терпеливо покорялся ее капризу. Она хотела,  чтобы  он  описал
меня, и он описывал. Вот Анита - она человек, а я, Дани Лонго, с таким  же
успехом могла бы быть  стиральной  машиной,  выставленной  для  рекламы  в
универсальном магазине на Ратушной площади.
   Он сказал еще одну  вещь.  О,  он  даже  не  попытался  сделать  это  в
завуалированной форме, чтобы не обидеть меня, а  без  всяких  околичностей
сообщил жене, что я стала еще более близорукой. Он просто  точно  описывал
то, что видит, просто  констатировал  факты.  Он  еще  добавил,  что  очки
скрывают  цвет  моих  глаз.  Я  рассмеялась.  И  даже  сняла  очки,  чтобы
продемонстрировать ему глаза. Они не светло-голубые и переменчивые, словно
море, как у Аниты.  Я  помню,  какие  они  бывали  у  нее,  когда  в  кафе
самообслуживания на улице Ла-Боэси она разрешала  мне  отнести  вместе  со
своим и ее поднос. У меня же глаза темные,  неподвижные,  невыразительные,
как унылая северная долина, и невидящие, стоит мне только снять очки.
   И вот-то ли из-за своих глаз, то ли из-за того, что я вдруг поняла, что
для этой воспитанной  супружеской  пары  я  всегда  буду  лишь  темой  для
оживления несколько нудного телефонного разговора, - но  только,  все  еще
продолжая смеяться, я вдруг почувствовала глубокую грусть, я уже была сыта
всем по горло, и мне захотелось, чтобы этот вечер был  уже  позади,  чтобы
Каравеи уже ушли на свой проклятый фестиваль рекламных фильмов и чтобы  их
вообще не существовало, чтобы Аниты никогда  не  существовало,  чтобы  они

Следующая

18 >